Pikkujoulu al Centro Russo di Scienza e Cultura

Il pikkujoulu (letteralmente: piccolo Natale) è un'istituzione finlandese finalizzata alla celebrazione del Natale con i non-famigliari. E cioè amici, colleghi, commilitorni, compagni, camerati, amanti, nani e ballerine.
Ogni gruppo, associazione, società, ufficio, confraternita, loggia ecc. che si rispetti ne organizza uno.
Ieri abbiamo celebrato il pikkujoulu al Centro Russo di Scienza e Cultura (dove studio Russo; complimenti ai Russi che sanno elaborare nomi tanto altisonanti).
Ogni corso ha preparato qualcosa, secondo le sue possibilità. Noi abbiamo cantato la bellissima canzone Vecchio acero; a me, che sono negato per il canto, è stata affibbiata la lettura di un brano dell'Onegin puškinano (7, XXIX,12-XXX,8):

Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл ― и вот сама
Идет волшебница зима.

Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.

Ecco il vento, raccogliendo le nuvole,
ululava e soffiava; ed ecco in persona
viene la Maga dell'Inverno.

Arrivò, si sparse; con i fiocchi
si appese ai rami delle querce;
si distese con ondulati tappeti
in mezzo ai campi, intorno alle colline;
le coste con il fiume immobile
pareggiò di un soffice lenzuolo;
risplendette il gelo. E noi felici
degli scherzetti di Madre Inverno.

(la traduzione letterale e senza pretese è mia)

Ho avuto la fortuna di vivere questi inverni. Leggendo questi versi ne sono persino orgoglioso.
E che gioia leggerli in lingua originale!

Tristia di Osip Mandel'stam (1918)

 Я изучилъ науку разставанья
 Въ простоволосыхъ жалобахъ ночныхъ.
 Жуютъ волы, и длится ожиданье,
 Послeднiй часъ веселiй городскихъ,
 И чту обрядъ той пeтушиной ночи,
 Когда, поднявъ дорожной скорби грузъ,
 Глядeли въ даль заплаканныя очи,
 И женскiй плачъ мeшался съ пeньемъ музъ.

 Кто можетъ знать при словe -- разставанье,
 Какая намъ разлука предстоитъ,
 Что намъ сулитъ пeтушье восклицанье,
 Когда огонь въ Акрополе горитъ,
 И на зарe какой то новой жизни,
 Когда въ сeняхъ лeниво волъ жуетъ,
 Зачeмъ пeтухъ, глашатай новой жизни,
 На городской стeнe крылами бьетъ?

 И я люблю обыкновенье пряжи,
 Снуетъ челнокъ, веретено жужжитъ.
 Смотри, навстрeчу, словно пухъ лебяжiй,
 Уже босая Делiя летитъ.
 О, нашей жизни скудная основа,
 Куда какъ бeденъ радости языкъ!
 Все было встарь, все повторится снова,
 И сладокъ намъ лишь узнаванья мигъ.

 Да будетъ такъ: прозрачная фигурка
 На чистомъ блюдe глиняномъ лежитъ,
 Какъ бeличья распластанная шкурка,
 Склонясь надъ воскомъ, дeвушка глядитъ.
 Не намъ гадать о греческомъ Эребe,
 Для женщинъ воскъ, что для мужчины мeдь.
 Намъ только въ битвахъ выпадаетъ жребiй,
 А имъ дано гадая умереть.

  Ho imparato la scienza degli addii
  nel piangere notturno, a testa nuda.
  Ruminano i buoi, dura l’attesa,
  ultima ora di veglie cittadine,
  ed io rispetto il rito della notte dei galli
  quando, sollevato il fardello doloroso del viaggio,
  guardavano lontano occhi di pianto
  e il lamento delle donne accompagnava il canto delle muse.

  Chi può sapere che congedo attende
  nella parola addio,
  cosa ci predice il clamore dei galli
  quando il fuoco arde sull’acropoli
  e perché all’alba di una nuova vita,
  quando nel fieno rumina pigro il bue,
  il gallo araldo della nuova vita
  sulle mura della città sbatte le ali?

  E io amo i gesti quotidiani della tessitura:
  la spola ordisce, il fuso ronza,
  e già, peluria di cigno,
  la scalza Delia vola incontro!
  Meschino ordito della nostra vita,
  come è povera la lingua della gioia!
  Tutto è già stato, tutto si ripete,
  attimo dolce è solo il riconoscere.

  E così sia: una diafana figurina
  sul semplice piatto d’argilla,
  come una pelle appiattita di scoiattolo;
  china sopra la cera una ragazza guarda.
  Non sta a noi divinare il greco Erebo,
  per le donne la cera è come il rame per gli uomini.
  Noi solo in battaglia ci colpisce il fato,
  a loro è dato morire divinando.

ПЕРВЫЕ СВИДАНИЯ (Primi incontri) di Arsenij Tarkovskij (1962)

Mi sto appassiondo ai film di Andrej Tarkovskij: recentemente ho visto "Soljaris" (1972) e "Andrej Rublëv" (1966). Ieri ho visto "Zerkalo" ("Lo specchio"; 1974). Riporto una poesia recitata da una voce fuori campo (quella del suo stesso autore, il padre del regista) durante il fim.

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: "Будь благословенна!" -
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И - боже правый! - ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало царь.

На свете все преобразилось, даже
Простые вещи - таз, кувшин,- когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами...
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

Ogni istante dei nostri incontri
lo festeggiavamo come un’epifania,
soli a questo mondo. Tu eri
più ardita e lieve di un’ala di uccello,
scendevi come una vertigine
saltando gli scalini, e mi conducevi
oltre l’umido lillà nei tuoi possedimenti
al di là dello specchio.
Quando giunse la notte mi fu fatta
la grazia, le porte dell’iconostasi
furono aperte, e nell’oscurità in cui luceva
e lenta si chinava la nudità
nel destarmi: “Tu sia benedetta”,
dissi, conscio di quanto irriverente fosse
la mia benedizione: tu dormivi,
e il lillà si tendeva dal tavolo
a sfiorarti con l’azzurro della galassia le palpebre,
e sfiorate dall’azzurro le palpebre
stavano quiete, e la mano era calda.

Nel cristallo pulsavano i fiumi,
fumigavano i monti, rilucevano i mari,
mentre assopita sul trono
tenevi in mano la sfera di cristallo,
e – Dio mio! – tu eri mia.

Ti destasti e cangiasti
il vocabolario quotidiano degli umani,
e i discorsi s’empirono veramente
di senso, e la parola tu svelò
il proprio nuovo significato: zar.

Alla luce tutto si trasfigurò, perfino
gli oggetti più semplici – il catino, la brocca – quando,
come a guardia, stava tra noi
l’acqua ghiacciata, a strati.

Fummo condotti chissà dove.
Si aprivano al nostro sguardo, come miraggi,
città sorte per incantesimo,
la menta si stendeva da sé sotto i piedi,
e gli uccelli c’erano compagni di strada,
e i pesci risalivano il fiume,
e il cielo si schiudeva al nostro sguardo…

Quando il destino ci seguiva passo a passo,
come un pazzo con il rasoio in mano.